3 Весна в белой пустыне (4)

Чтобы уменьшить жажду, Манты и Мурад подливали в холодную кипяченую воду кислое козье молоко. Оно хранилось в кожаном бурдюке, и, если он пустел, мы тут же ловили козу и доили. Технология была проста и эффективна: поймать козу, встать на колени позади нее, надев поглубже на лоб шапку, упереться головой в ее зад и доить, направляя струйки молока в зажатый ме­жду колен котелок. При некотором навыке помощи то­варища не требовалось.

Коз в отаре хватало, так что недостатка молока мы не испытывали. Однако мне все время казалось, что Манты экономил кислое молоко, когда подливали его в воду. Конечно, это было глупое подозрение. Искало выход раздражение, которое копилось во мне из-за жары. Я плохо переносил ее, не умел быть таким же терпеливым, как товарищи. Тридцать восемь градусов для Турк­мении не предел, но для москвича и такая жара была чувствительной. И я был несправедлив к Манты. Он все делал тихо, экономно: так работал, так ел, так пил.

Обычно днем, в самую жару, отара отстаивалась, собравшись в плотную массу. Овцы прятали в тень друг друга головы. Их испарения, моча делали воздух над отарой чуточку более влажным и прохладным. Вместе им легче было переносить жару.

Мы устраивались рядом с отарой. Беспечный Мурад ложился, прикрыв голову пиджаком. А Манты носил с собой кусок белой материи. Он прилаживал его на таяке подобно зонту. Манты добросердечно делился со мной тенью, мы прятали в нее свои головы и плечи. Не будь меня, Манты поместился бы под тентом во весь рост, а может быть, пригласил бы Мурада.

Оба моих товарища спали, а я мучился, крутился с боку на бок, садился, бездумно глядел на унылую панораму пустыни. Лишь белые обрывы вставали там и здесь на горизонте. Когда-то это были берега озера или мелководного моря. Теперь после дождей заполнялись лишь самые глубокие впадины. Я достал бурдюк и налил себе кружку кислого молока. Манты всегда разбавлял его вдвое водой. Думая, что он жадничает, я воровато выпил кружку неразведенного кислого молока, потом еще одну, но уже с водой. Уже через час я раскаялся. Меня жгло изнутри. Новые кружки воды не помогали. Теперь донимали и жара, и тошнота.

Когда отара встала, и обнаружилась еще одна овца, отказавшаяся от малыша, у меня не было ни сил, ни интереса помогать им. Безучастно следил я за хлопотами чабанов, мечтая лишь о том, когда придет ночь.

На другой день чабаны перенесли стоянку от озера, где пастбище стало скудным, в холмы. Я помог Мураду собрать пожитки, навьючить их на верблюдов, после чего вернулся в отару. Из-за многочисленных сирот дел теперь было невпроворот. Только успевай валить овец да кормить ягнят, уже наловчившихся сосать лежащих маток. В свободное время я продолжал наблюдения за тем, как опознают друг друга матери и их ягнята. Хотя с помощью чабанов я уже пометил какое-то количество овец — привязал на рог ленточку, капнул краски на загривок,— все же большую их часть я не различал и, следовательно, не был уверен, относятся наблюдения к одним и тем же или разным животным. Манты не мог ходить со мной вместе. Кому-то ведь надо было управлять отарой: следить, чтобы овцы шли избранным на сегодня маршрутом, не разбредались слишком широко по пастбищу, не толпились на одном месте, но не торопились вперед. Манты попросил меня последить, нет ли в отаре овцы, которая согласна кормить чужих ягнят.

Уже после дневного отдыха, когда отара вернулась от водопоя к холмам и разошлась на выпас, я заметил оживленную толкотню ягнят возле одной овцы. Оттесняя друг друга, они старались пососать, неистово тычась мордочками в живот овцы, а она терпеливо стояла, лишь временами, когда ее уж слишком беспокоили, поворачивала голову и обнюхивала одного из маленьких старателей. Как только поблизости оказался Манты, я показал ему добросердечную мамашу. Мой старший товарищ понаблюдал-понаблюдал и вдруг запустил в нее палкой. Таяк не долетел, а то мог бы и покалечить овцу или окружавших ее ягнят.

—  Ты что? — вырвалось у меня.— Чем она провинилась?

—  Слишком добрая, оттого и етимек у нас много,— отвечал Манты.— Свой запах дает, потом матери не принимают.

Мы попытались поймать овцу, но неудачно. Надо было ждать вечера, пока отара соберется плотной массой. Тогда бы овца не убегала от нас, а старалась бы затеряться в гуще соседок. Тут бы ее и схватили.

Уже стемнело, а новая стоянка никак нам не попадалась. Овцы были сыты, хотели лечь, приходилось их подгонять. Наконец Мурад догадался зажечь костер. Мы увидели огонь чуть в стороне от того места, где бродили. И тотчас овцы хором закричали, заблеяли.

—  Чего они? — спросил я у Манты.

—  Сердятся, говорят: «Почему раньше огонь не показывал, мы бы напрасно не ходили».

Объяснение хоть и вызвало улыбку, но, вероятно, было верным. Отара привыкла к огню на ночных стоянках. Прежде чем уложить овец, Манты разок  прогнал отару вокруг холма, на котором Мурад варил ужин. День был тяжелый, все устали — и люди, и собаки, и животные. Через полчаса мы уже спали. Манты лег рядом с отарой, завернулся в шубу. Перед этим позвал серко: «Хэч, хэч, хэч»,— дал ему кусок лепешки, потом привязал козла за веревку к своей руке.

— Ночью дернет и разбудит, когда отара пойдет кормиться,— пояснил Манты. Он уже привык, что я всем интересовался, часто объяснял, не дожидаясь вопроса.— Один раз крепко заснул, серко меня рогами ударил: «Вставай,— говорил,— хватит спать».

You may also like...